Г.В. Быкова, д.ф.н., проф.,
директор Центра лингвистики,
член Союза журналистов России
член Союза журналистов России
Экспедиция… Простое, привычное понятие, а вот, поди, объясни, что это такое! С.И. Ожегов в своем знаменитом словаре утверждает, что «Экспедиция – это поездка группы лиц, отряда с каким-нибудь специальным (исследовательским, военным, просветительским) заданием. Группа участников такой поездки».
Это если, Сергей Иванович, со стороны смотреть, сидя в теплом кабинете, а вот если самому пять-десять раз съездить в эту самую экспедицию, то начинаешь понимать, что она, проклятая, есть самая настоящая болезнь, тяжелая, затяжная, неизлечимая, прямо-таки заразная. Ну что хорошего, когда идешь по тайге, продираешься через завалы, бредешь по перекату, дно из-под ног уходит, а ледяная вода тебе в сапоги захлестывает и свалить норовит, а сверху тебя оводы и комары немилосердно жучат, и руки заняты. «Эх, мать твою! – думаешь, - чтоб я еще хоть раз поехала сюда, где Макар телят не пас! Да ректор меня сюда калачом больше не загонит! Нет, все, баста! Пусть другие дураки едут! А с меня хватит!». А на следующий год сердце ноет и ноги сами несут туда, где о Макаре вспоминается. Нет, братцы, экспедиция – это зараза инфекционно-хроническая, похуже клеща энцефалитного, хотя (тьфу! тьфу!) и его не приведи Бог подхватить!
Проходит время, наступает пора планировать научно-исследовательскую работу, говорю Игорю Александровичу: «Вот съезжу последний раз и все!». Игорь Александрович молча улыбается. Да он сам не лучше и прекрасно знает, что таких больных экспедициями, как я, у нас в вузе много – это все историки, особенно археологи, географы, ботаники, физкультурники… Из года в год они как приговоренные идут и едут туда, где никогда не ступит нога нормального здравомыслящего обывателя.
А еще экспедиция – это опасность, которую начинаешь понимать, когда она минует, а тебе становится по-настоящему страшно – ведь кроме Боженьки милосердного некому было помочь. Некому. Правда. Так было, года три назад, когда со сроками отъезда в Тындинский район затянули. Чтобы в Усть-Уркиму и Усть-Нюкжу попасть, надо было ждать, когда реки встанут - легче туда добраться такой группе, как наша - человек десять, так как в Тынде к нам должны были присоединиться тунгусоведы из Якутска и первомайские североведы. А все этот чертов парниковый эффект. Неделя, вторая идет, мы, что называется, на рюкзаках сидим, а по северам реки не замерзают, текут себе и в ус не дуют. По всем срокам уже ледостав должен начаться, а теплынь стоит, какой век не бывало, осень затянулась. Красотища кругом – живи и радуйся. Это для всех нормальных людей, только не для тех, что по экспедициям мотаются да приключений на одно место ищут.
Наконец, начальник экспедиции звонит: «Выезжайте!». Срываемся, едем. Мороз не по дням – по часам крепчает, прямо-таки звереет, какой тут к черту парниковый эффект! Через день-два, пока собрались все, уже под сорок жмет. Вечером включаю радио и слышу: утром в Тынде 47, а на трассе БАМа – 52 градуса ниже нуля. Не может быть! Нам же завтра в пять по этой самой трассе до самой Уркимы ехать. «Ничего, - думаю, - начальник экспедиции опытный, всю жизнь на Севере прожил, не такие морозы видел, он и за технику безопасности отвечает, примет меры». Хорошо, что полную сумку теплых вещей набрала, мало ли кому понадобятся. В экспедиции запас спину не ломит, всегда пригодится.
Утром, с крыльца видим – подруливает к гостинице старенький, видавший виды неотапливаемый «пазик», т.е. школьный автобус с детьми-эвенками, которых директор из экономии решил заодно с нами к родителям на побывку отправить. Он «принял-таки» меры – плохо закрывающиеся двери бедолаги-авто матрасами заложил, а каждому из нас шерстяные одеяла вручил, чтобы закутаться можно было. Валенки 45 размера под сиденьем на всякий пожарный случай. Закутались. Поехали. На циферблате городской башни еще издали видно – 47 градусов. Значит, дикторша вчера не шутила. Выехали на трассу. Мороз такой, что вокруг густой белый туман, тайги не видно.
«Хорошо, что мобильник с вечера зарядила. Что случится, подмогу вызовем». Начальник «успокоил»: «Какой сотовый? Вокруг на сотни верст ни души. Здесь связи нет». – «А если что с автобусом? Ну, поломка какая?». Вместо ответа – разведенные в стороны руки, что в переводе с невербального языка приблизительно означает – авось пронесет. Едем. Молчим. Дышим. Кто знает, как к Богу обращаться, молится. Я точно молилась. За всех. Навстречу попалось два-три грузовика. Тишина да белый, как молоко, туман по-над трассой. Прошел час, второй. Вдруг автобусишко резко качнуло в сторону, и он остановился как вкопанный. От мороза приводной ремень лопнул. Хорошо, что в запасе один был. Минут за сорок поменяли. А если этот не выдержит?
Едем дальше. Дышим. Молчим. Молимся. Становится не до шуток. Раздала все носки, шарфы, варежки. Сама в унтах, шалью пуховой завернулась поверх сурковой шубки, но мороз пробирает, будто на мне ничего нет. Дети совсем плохо одеты, да и якутские коллеги вырядились, как на городскую прогулку. Еще два часа прошло. Совсем заледенели. Решили в Хорогочи заехать. Он в стороне от трассы, время потеряем, но людей надо обогреть и накормить. В школе учителя кипятку подали, мы свои запасы на стол, пируем, греемся. Якутяне вытащили из рюкзаков походную одежду, утеплились. Поехали дальше.
В Уркиме собрали речевые образцы старожилов-аборигенов, отсняли видеоматериалы, концерт школьников посмотрели. Солнце так и не пробилось сквозь морозный пар, залепивший маленькое замерзающее село. С тревогой поспешили в обратный путь. Только хитроумные якутяне решили больше не рисковать. Остались с ночевой, чтобы утром добраться до ближайшей станции и уехать в Тынду поездом. Оказывается, мы спокойно могли туда и обратно ехать по железной дороге, не подвергая никого опасности. А о доставке людей от этой самой станции до Уркимы можно было договориться предварительно. Но начальник экспедиции об этом не позаботился. Вот так, на местных людей надейся, да сам не плошай.
Обратная дорога показалась еще длиннее и зловещее. Стояла глухая черная ночь. На трассе – ни одной машины, нигде ни огонька. Да, богата просторами наша Россия-матушка. Зови - не дозовешься, хоть закричись – никто не откликнется, разве что таежное эхо. «Чтоб я еще когда-нибудь поехала в эту чертову экспедицию! Да еще зимой! Унты сжую, а никуда никогда больше с места не тронусь. Господи, только помоги, сподобь нам до Тынды добраться!». Сподобил, яко милостив и человеколюбец. Въехали в город, на башне – 53 ниже нуля. Значит, на трассе было под шестьдесят. Примерно за квартал-два до гостиницы автобусишко наш зачихал, закашлял и внезапно остановился. На сей раз полетел двигатель. Пришлось выбираться из-под одеял и рысью бежать на огни нашего временного пристанища. Морозище такой, что трудно дышать, сразу заледенели руки и ноги, заиндевели волосы. Спасибо, Боженька, что не по трассе бежим. Там далеко не убежали бы.
С тех пор зареклась ездить по экспедициям зимой. То ли дело осенью – холодновато, но не морозно, да к тому же энцефалитный клещ не свирепствует, говорят, он в эту пору менее всего безопасен. А красотища вокруг такая, что дыхание перехватывает. Насмотришься, надышишься ею впрок, на целый год хватает, а потом снова тянет в дорогу – за туманом и за запахом тайги… и за приключениями на одно место.
Насчет «холодновато/морозно» тоже можно поспорить. Помните, какое лето дождливое не так давно было? Умные люди по квартирам сидят, чайком горячим балуются, а нас, безголовых, понесло в Бомнак. Говорила же, чтоб все сапоги взяли, нет, нашлись такие, что кроссовками решили обойтись. На какой-то станции сапоги пришлось докупать да еще крупно повезло – дождевиками затарились. Шикарные дождевики – черные, крепкие, с капюшоном и до пят. Я со страху два запасных прикупила. Храню теперь – жалко выбросить.
Поздно, почти ночью выгрузились в Верхнезейске. Хорошо, гостиница рядом, двери приветливо раскрыты, поселяйся, народ, промерзший и оголодавший! Вваливаемся туда, а это гостиница, да только не для нас – для локомотивных бригад. И хоть номера свободные, а поселить туда наотрез отказались. На колени пробовали встать – не помогло. Даже на диванчике в прихожей не разрешили остаться. В скверике на скамейках расположиться не дозволили. Пошли на станцию, разместились кто где смог, а мы вдвоем с начальником экспедиции отправились на другой конец поселка, где двухэтажная гостиница для работников путей сообщения пустовала. Без согласия Министра поселиться в ней даже на ночь нельзя. Перебились в холоднющем зале ожидания, где с двух сторон двери открыты и сквозняком с лавки сдувает.
Чуть забрезжил рассвет – полуодичавшей толпой вывалились на дорогу ловить машину, чтобы добраться до Зейского водохранилища и умудриться сесть на катер, который, по слухам, приходит раз в 7-10 дней и причаливает или за мостом, или около золотодобывающей артели и стоит под погрузкой часа два. А расстояние между двумя причалами, если напрямую по тайге продираться, километра три, а в обход, по дороге, все пять будет. Так что без машины на катер не погрузимся, его еще поймать надо! Не успеем – неделю будем ждать очередного катера, чтобы через Зейское море в Бомнак добраться.
Можно представить, как все завопили, когда на дороге появилась машина, как кинулись к шоферу, и ну его уговаривать, упрашивать, улещивать, чтобы он помог на катер сесть. Шофер сначала даже испугался и долго не мог понять, что от него надо, так как мы от голода, холода и бессонной вокзальной ночи слегка ошалели и не могли членораздельно изложить свою просьбу. Постепенно до него дошло, что мы его нанимаем и за ценой не постоим, чтобы помотаться с нами от артели к мосту и обратно, дабы выловить летучий катер. Он прибодрился и, как всякий русский человек, быстро сообразил свою выгоду, т.е. назначил цену за ходку в одну сторону. Кто бы торговался?
Под проливным дождем, промокшие насквозь, на катер мы погрузились-таки. И через три часа в полной темноте подъезжали к Бомнаку. На ощупь по скользким мокрым бревнам выбрались на берег, во всех домах дымились печки. Нас встретили и поселили в пустой холодной больнице. На другой день встали на постой.
Все наши экспедиции в места компактного проживания эвенков подчинены одной цели – документированию (спасению) стремительно исчезающего миноритарного маргинального языка эвенкийского этноса, более трех тысяч лет проживающего на территории нашей области. По-нашему мнению, потеря уникального национального языка негативно отразится на лексических системах не только эвенков, но и русского этноса (имеется в виду топонимическая лексика эвенкийского происхождения, вошедшая в современный русский литературный язык).
Чрезвычайную привязанность к родному языку этнопсихолингвисты объясняют тем, что у каждого народа существуют необъективированные однословно мыслительные образы (концепты) как неповторимые ассоциации мышления, которые закрепляются/проявляются в языковой системе и составляют в совокупности с ней национальную концептосферу (Бабушкин А.П., 1996). Этническое самосознание поэтому базируется, прежде всего, на родном языке, который представляет собой систему в виде заполненных лексемами и «пустых» клеток. Когнитологами доказано, что лексически не выраженные концепты (лакуны) в такой же степени участвуют в мыслительной деятельности народа, как и лексикализованные (Попова З.Д., Стернин И.А., 2002) Следовательно, их необходимо так же, как и язык, выявлять, описывать, сохранять и изучать.
Современное состояние языка, традиционной культуры и народных промыслов амурских эвенков, компактно проживающих на территории российского Дальнего Востока в трех районах Амурской области, характеризуется как глубоко кризисное. С 1994 года наметилась устойчивая тенденция к сокращению численности эвенкийского населения. Уровень владения языком в процессе повседневной коммуникации и активность использования национальной письменности катастрофически падают, резко снижается социальный статус языка не только в пределах области, но и в национальных поселках.
Уходят из жизни последние носители древнего языка, многие обряды и традиции, веками связанные с оленеводством, охотой, рыболовством, вспомогательными народными промыслами (обработка и выделка мехов, изготовление национальной одежды, обуви, обработка и художественная резьба по дереву, кости и др.) утрачиваются безвозвратно. В результате выходят из употребления и забываются целые пласты национальной лексики. Уникальный язык, до сих пор системно не описанный и не зафиксированный в словарях, теряет свое лексическое богатство и стремительно исчезает безвозвратно.
А между тем степень функционального развития каждого из малочисленных языков и его письменности зависит от численности этноса, компактности его расселения, степени диалектной раздробленности, устойчивости традиционных форм хозяйствования, степени проникновения современных форм ведения хозяйства в традиционные и масштабы сокращения последних. Институтом национальных проблем образования РФ отмечено, что уровень владения языком и активности использования письменности заметно снижаются у народов, численность которых опускается ниже двух тысяч человек. Эту опасную и трагическую грань переступили амурские эвенки.
Конференция «Лингвистика на исходе ХХ века» отметила, что языки малых народов вымирают быстрее, чем лингвисты успевают их описывать. Язык же является основным этнообразующим фактором. Лингвистическая проблема исследования национального языка, таким образом, смыкается с проблемой сохранения эвенкийского этноса, который тысячелетиями проживал среди других народов России, смог сохранить не только свой генотип, но и уникальную языковую катрину мира, отраженную в его не только вербализованной, но и неноминированной части концептосферы, выраженной совокупностью лексических лакун («пустых клеток» в системе языка).
В деле сохранения любого миноритарного маргинального языка большой интерес представляет концепция, объясняющая существование этносоциальных и биологических групп человечества механизмом передачи информации. Вся информация, циркулирующая в коллективах, представляет собой два потока: синхронная информация и диахронная информация.
Синхронная информация – это знания, которыми говорящие обмениваются друг с другом с помощью языка в любой данный момент; диахронная информация – это знания, передаваемые из поколения в поколение (обычаи, верования, предрассудки, танцы, предметы прикладного искусства и т.д.).
Степень интенсивности каждого потока информации различна и может меняться. При общинно-племенном строе диахронная информация была актуальнее, с образованием народностей и особенно наций усиливается роль синхронной информации. Для нации основная информация – синхронная, для этноса – диахронная (Арутюнов О.А., Чебоксаров Н.Н.): бесписьменный народ передавал жизненно важную информацию в неязыковых знаковых системах, например, в элементах орнамента. Для большинства современных представителей эвенкийского этноса она зашифрована и малопонятна, т.е. выражена глубокими лакунами, которые мы называем знаковыми.
Значение диахронной информации, закодированной в предметах быта или культа амурских эвенков, убедительно демонстрирует исследователь-этнограф И.А. Мазин в статье «Передача диахронной знаковой информации на примере эвенкийской коробки муручун» (Мазин 2002, 309-317). Подобные коробки служили для хранения шаманской атрибутики, святынь семьи и рода, дорогих покупных вещей и украшений. Одна из них хранится в Амурском областном краеведческом музее г. Благовещенска.
Коробка округлых очертаний, диаметр – 31 см, высота – 13 см. Каркас изготовлен из прямоугольной березовой дранки, сшит ровдужным ремешком. Низ подшит камусом со лба оленя, по окружности украшен мехом рыси. Бока и верхняя часть на вдержке изготовлены из ровдуги. Довольно сложная методика расшифровки диахронной информации основана на просчетах бокового шва на ровдуге, слева направо против часовой стрелки.
Как утверждает исследователь, в символике коробки муручун отражена, прежде всего, цикличность быта и хозяйственной деятельности эвенков, соответствующая малому солнечному саросу – 6586 суток. Судя по внесенному малому солнечному саросу, традиционный хозяйственный год велся автохтонами Приамурья по солнечному календарю. Параллельно ему просчитывался и лунный календарь (там же, 313).
Быт и традиционное хозяйствование эвенков отражены в коробке по сезонным циклам трудовой деятельности. Судя по дням солнцестояния, равноденствия и времени проведения общеродовых шаманских обрядов сэвэкан и синкелаун, летоисчисление в рассматриваемой коробке велось по григорианскому календарю, с началом нового года 1 января. Анализируя суммарные признаки кистей на коробке, этнограф, например, просчитывает кисть №2 = 104 – 14 апреля. Это выход на весенние пастбища оленей для проведения отела. Кисть № 3 = 109 – 19 апреля. Кисть № 9 = 111 – 21 апреля. Время появления первых оленят. Здесь же закодированы сроки массового отела оленей; начало общеродового весеннего шаманского обряда сэвэкан и его завершение; выход на пастбища после отела оленей в высокие поймы, богатые разнотравьем и ягелем; сроки выхода на пастбища с наледями, в высокогорье; завершение охоты на животных с рогами, содержащими пантокрин. Кисть №8 = 265 – 22 сентября – день осеннего равноденствия и начало массового гона оленей.
Эта же методика просчетов кистей и полос, изображенных на коробке, позволяет установить точные сроки выпаса оленей в высоких поймах и завершение охоты на проходного зверя, день зимнего солнцестояния – 21 декабря; выход на зимние пастбища в предгорья, начало охоты на тропящего соболя, попутный отстрел парнокопытных, переход на зимние, хорошо защищенные от ветров пастбища; день весеннего равноденствия; массовой охоты на копытного зверя по насту; начало перехода оленей на весенние пастбища и т.д.
Третий цикл хозяйственной деятельности эвенков отражен суммой признаков по кистям второго цикла с добавлением 74 черных точек на верхней части коробки, увеличенных на две красные линии, опоясывающие их. Данный блок особое внимание уделяет подготовке оленей к гону; выделен самый активный промежуток гона оленей; указаны сроки их выхода в высокие поймы и на зимние таежные пастбища в предгорья и т.д.
Подводя итог циклов хозяйственной деятельности эвенков по информации, закодированной в коробке муручун, И.А. Мазин отмечает, что зафиксированные в ней моменты быта и ведения хозяйства имеют, несомненно, оленеводческую направленность. Большое внимание аборигены уделяют подготовке оленей к гону, его проведению, уходу за животными перед отелом и его проведению. Весь хозяйственный год посвящен циклам выпаса оленей по естественным сезонным пастбищам, которые благодаря такому режиму успешно самовосстанавливались (там же, с.315).
Особое место в знаковой информации коробки уделялось планетам, сопутствующим Земле. Варьируя заложенными цифровыми блоками, этнограф без труда получает сидерические и синодические периоды Меркурия, Венеры, Марса, синодические периоды Сатурна и Юпитера, что также было важно для оленеводства. Математически точное отражение основных моментов идеологии, быта и хозяйственной деятельности амурских эвенков закодировано также в символике оленьей узды – уги из поселка Усть – Уркима и шаманской парки из поселка Бомнак Амурской области (А.И. Мазин, И.А. Мазин, 2002, 318-323). В знаковой символике узды зафиксирован как оленеводческо-охотничий тип хозяйственной деятельности, так и семантика национальной магии, направленной на благополучие и увеличение рода. Последняя выражалась в циклах беременности женщины и животных.
В шаманской парке, как доказали цитируемые авторы, отражены обширные астрономические познания эвенков. Этнографические исследования позволили выявить великолепные знания аборигенами солнечно-лунной календарной системы. Годовые циклы быта и хозяйства они вели по малым солнечным или лунным саросам. До недавнего времени практически каждый пожилой эвенк мог рассказать о временных периодах Венеры (Чалбон) и ее обитании. О других плавающих планетах – Меркурии, Сатурне, Юпитере и Марсе – знали только сильные шаманы. Кроме этого, шаманский костюм являлся своего рода сводом законов по идеологии, быту и хозяйственной деятельности, математически точно составленный при помощи символов и знаков. А шаман как личность являлся носителем и хранителем этих законов (А.И. Мазин, рукопись 2002, с.36).
Диахронная информация дублировалась и на уровне синхронной, т.е. непосредственно в лексической системе языка, интенсивное документирование которого ведется нами с 2002 года в рамках федерального и внутривузовского проектов. Когнитологами установлено, что слово является средством доступа к концептуальному знанию, т.е. языковой знак – это своего рода «включатель» – он включает концепт в нашем сознании, активизируя в целом и «запуская» его в процесс мышления. Возникает вопрос – если исчезнет язык, системно до сих пор не описанный и не зафиксированный в словарях, а новые его поколения будут общаться на языке другой нации, (русской, например), останется ли у них доступ к системе национальных концептов?
За последние десятилетия значительно пострадала национальная система концептов (концептосфера) эвенков, как объективированная в самобытном языке, так и необъективированная, но существующая на уровне универсального предметного кода в сознании носителей языка и выраженная лакунами (от лат. lakuna – пустота, брешь, провал). В любой языковой системе не вербализованные однословно концепты проявляются как «пустые клетки» - семемы без лексем, как «значимые нули», а само явление лакунарности - как категория лексической системологии.
Выявлением и описанием лакун, т.е. фиксированием неноминированной части языковой картины мира какого-либо народа и в частности эвенкийского, в отечественной лингвистике до сих пор не занимались. Комплексная методика обнаружения лакун была разработана в 1999 на кафедре русского языка БГПУ и защищена в виде докторской диссертации в Воронежском государственном университете. На ее основе научно-методический Центр лингвистики и коммуникации издал в 2009 году не имеющий аналогов в отечественном языкознании «Словарь лакун русского языка» (на материале индоевропейских языков – английского, немецкого, французского, испанского, итальянского).
Проводимые нами исследования на материале эвенкийского языка показывают, например, что многие участки лексико-семантического поля «Природа» эвенкийского языка более тщательно разработаны в словарном отношении, чем в русском. Например, лексема место в эвенкийском языке представлена гиперонимической лакуной, зато существует большое количество видовых наименований данного универба, обнаруживающее гипонимические лакуны в русском языке: тугэден – место зимнего выпаса скота, ланг - место в лесу, заставленное ловушками, янгура – ровное место на горном хребте, дэвсен – широкое ровное место в тайге, некэчи – место, где в изобилии водится соболь, чапаксан – место, где гнездятся белки, иннгэвун – место, где развьючивают оленей, хэрэлгэн – место, покрытое низким кустарником, уругли – место, где группами растет кустарник, нэлкикит – место весеннего пастбища и др.
При отсутствии родового наименования периода эвенки создали поразительное многообразие видовых лексем: ириткэн – период поспевания чего-либо, ирин – период созревания ягод, отыл – период сенокоса, иркин – период обдирания кожицы с рогов оленей, корбэлэхэр – период спаривания оленей, дукун - голодный период в году, канякит – период кузнечиков, нганмаласани – период комаров, иргаласани – период оводов, хунмилэсэни – период мошки, овиласани – период последнего наста, халгалашани – период первого осеннего наста, умузан – период сбора на весенний праздник и др.
В русском языке указанные концепты выражены описательными оборотами (лакунами). Подобная словарная разработанность характерна для многих тематических групп лексики эвенкийского языка. Следовательно, созданные коренным народом лексические богатства представляют непреходящую ценность не только для отечественной, но и мировой цивилизации и культуры.
В распоряжении коренного народа в настоящее время нет словарей джелтулакского, селемджинского и зейского говоров. Неноминированная часть концептосферы эвенков (лакуны) никогда не исследовалась и не описывалась. Следовательно, часть языка, существующая на уровне универсального предметного кода эвенков и выражаемая в коммуникации на уровне синтаксической объективации (описательно), будучи неописанной и незафиксированной, исчезает навсегда.
На сохранившемся языковом материале необходимы глубокие сопоставительные исследования эвенкийского и русского языков, которые и ведутся в Центре лингвистики в процессе системного документирования языка амурских эвенков (успешно защищены диссертации «Лакунарность лексико-семантического поля «Природа» в русском и эвенкийском языках», «Особенности адаптации субстратных топонимов в концептосфере языка-приемника (на материале ойконимии Амурской области)», «Культурные концепты как ядерная часть языкового сознания малочисленного народа (на материале языка эвенков) и др.).
Системное описание исчезающей лексики трех говоров амурских эвенков, которое возглавляет наш вуз с 2002 года, близится к завершению. Собранные нами в семи экспедициях словарные материалы двух говоров – джелтулакского и зейского – прошли камеральную обработку в секторе тунгусо-маньчжурских языков Института филологии СО РАН (г. Новосибирск) и редактирование в секторе эвенкийской филологии Института гуманитарных исследований и проблем малочисленных народов Севера СО РАН (г. Якутск). Оба задокументированных говора воплощены в двух объемных словарях-энциклопедиях, один из которых находится в печати, а другой проходит редакторскую правку. В ближайшее время они обязательно должны войти в научный оборот политэтнической России.
Амурские эвенки в сравнении с эвенками Красноярского края или Республики Саха (Якутия) являются самыми бесправными в культурно-языковом аспекте. Этнос и его язык погибают. Однако будущее у этноса есть: 40 % эвенкийского населения Амурской области – дети до 15 лет. Коэффициент рождаемости эвенков – 12% при среднеобластном 10. Лишенные системных словарей по родному языку, дети не будут знать родного языка, не смогут адаптироваться в современных условиях и вынуждены будут вести жалкое существование на грани суицида и депрессии, как старшее поколение эвенков. Необходимы срочные меры по предотвращению гибели уникального этноса.
Распространение средств массовой информации только на русском языке, многолетняя тактика максимального обучения в школе на русском языке и минимального на родном эвенкийском, отсутствие в средних специальных и высших учебных заведениях области подготовки специалистов для нужд коренного народа привели к деградации языка и культуры уникального этноса. Дети и молодежь не знают языка, этногенеза, традиций и истории своего народа. В школах компактного проживания аборигенов не хватает учебной и методической литературы на родных говорах, почти отсутствуют художественные национальные тексты и их лингвистический анализ. Учебники, написанные на полигусовском говоре эвенков Подкаменной Тунгуски, малопонятны амурским детям-эвенкам и требуют серьезной методической адаптации.
Потеря эвенкийского языка чревата катастрофой не только для малочисленного аборигенного народа нашей области. Представители древнего этноса создали уникальную языковую картину мира, ядром которой стали сотни топонимов эвенкийского происхождения, вошедшие в словарный фонд носителей русского языка. Многочисленные географические названия, активно используемые современными амурчанами, представляют собой часть национальной системы концептов амурских аборигенов. Зашифрованная в ней предыдущими поколениями информация практически недоступна носителям русского языка. И потому слова Селемджа, Олекма, Онони, Бомнак, Хорогочи, Гилюй, Усть-Нюкжа и сотни, тысячи других, как показали проведенные нами психолингвистические эксперименты, воспринимаются их массовым русскоязычным пользователем примерно как синтетические, выдуманные, ничего не значащие слова типа куздра, агабак, яждец, чалпиш, кулдом, жертус, тьюзгру, чунбих, жунцаф и др. Это аномальное явление для языка россиян можно устранить, если успеть системно описать язык амурских аборигенов, сохранив его и для будущих поколений этноса.
В условиях межкультурной коммуникации в этнокультурной среде Приамурья в сознании русских коммуникантов многочисленные слова эвенкийского происхождения, «облегченные» концептуальными и семантическими лакунами (пустотами), обедняют мышление массового пользователя, создавая коммуникативный дискомфорт. Языковая картина мира русскоязычного населения Амурской области в виде ее ядра – многочисленных топонимов эвенкийского происхождения – останется ущербной, семантически немотивированной, если срочно не провести лингвистические исследования этого общеупотребительного пласта лексики русского языка с целью восстановления первичного значения всех региональных топонимов с опорой на эвенкийских информантов. Регламентирующие справочники по топонимике Амурской области отсутствуют даже в пробном сокращенном виде, что выражается в коммуникативном дискомфорте этнокультурной среды региона.
В условиях длительного сосуществования двух локальных культур – русской и эвенкийской – шло взаимное влияние на оба языка: ассимиляция и подавление аборигенного и обогащение элитного русского. При этом носителями последнего не предпринимались попытки теоретически осмыслить и зафиксировать этимологическое значение сотен эвенкийских слов (топонимов, например), вошедших в словарный фонд русского языка. Мыслительный образ (концепт), вызываемый любым эвенкийским географическим названием, воспринимается только как термин и является как бы зашифрованным для подавляющего числа русскоязычных носителей. Например, название реки Селемджа в переводе с эвенкийского означает железная река. В бассейне именно этой реки обнаружены железорудные месторождения. Название реки Гагамикан произошло от «гага» и суффикса -кан, что в переводе с эвенкийского означает «лебедушка», Хорогочи (река и станция) – «глухариный ток», Гуран (село) – «дикий козел».
Таким образом, знание первообразных значений топонимов эвенкийского происхождения давали бы их современным русскоязычным пользователям важную информацию о бывших и настоящих природных богатствах края, истории, культуре, занятиях тех, кто сформировал и во многом определил языковую картину мира современных жителей Приамурья, в семантическом пространстве которой наблюдаются сегодня «белые пятна» – концептуальные, этнокультурологические, конфронтативные и другие типы лакун. К сожалению, многолетнее пренебрежительное отношение к самобытному языку соседствующего этноса привело к потере информативности топонимов эвенкийского происхождения.
Это еще более усугубляет положение амурского этноса: концепты как единицы универсального предметного кода с гибелью представителей малочисленного народа сокращаются, утрачиваются навсегда. Вот почему так актуально на сегодняшний день выявление и описание лакун в миноритарном языке, ибо это позволит сделать явными для современных коммуникантов (независимо от их национальной принадлежности) и сохранить для последующих поколений многообразные мыслительные образы (концепты), существующие только в сознании амурских эвенков и нигде не зафиксированные сегодня, т.е. принадлежащие сфере латентного в языке, стоящем на грани исчезновения, что еще раз убеждает – язык является продуктом творчества многих поколений, общим средством коммуникации на протяжении тысячелетий, общим духовным достоянием. В процессе документирования уникального языка продолжается работа над созданием картотеки комплексного словаря топонимов, патронимов и оттопонимических прилагательных Амурской области, более чем наполовину представленный автохтонной топонимической лексикой. Нормативный лингвистический словарь региональных топонимов крайне необходим жителям области.
Сейчас Центр лингвистики приступил к документированию третьего исчезающего говора амурских эвенков – селемджинского. В период экспедиции 2009 г. в с. Ивановское Селемджинского района нашей области были выявлены носители языка, способные участвовать в документировании говора. С ними проведена установочная работа по использованию методик записей словарного материала. Установлено, что возраст селемджинских эвенков, хорошо знающих язык – более 70 лет. Необходимо срочно отобрать разнообразные образцы речи престарелых носителей говора для будущей фонохрестоматии, на них можно будет опираться при создании словаря с целью сохранения фонетических и словообразовательных особенностей говора. Необходима аудио- и видеофиксация последних носителей говора. С этой целью в августе 2010 г. готовится новая экспедиция в место их компактного проживания. Полным ходом идут полевые исследования селемджинского говора с параллельной камеральной обработкой зафиксированных словарных материалов в Институте филологии. Там же осуществляется подготовка словарных статей будущего словаря, идет набор двуязычного эвенкийско-русского варианта словаря. Необходимо создание фонохрестоматии документируемого говора.
Есть задумка подготовить и провести экспедицию в места компактного проживания эвенков на территории КНР, которые после революции перешли на другую сторону Амура и проживают там поныне. Дело в том, что у российских эвенков исчезли из употребления и забыты целые пласты лексики, связанные с традиционной национальной деятельностью. Потерянные слои лексики, возможно, сохранились у китайских эвенков. Поездка в большую эвенкийскую деревню на китайском берегу Амура представляет научную историческую, этнографическую и лингвистическую ценность.
Россия испокон веков складывалась как полиэтническая страна. Ее возрождение тесно связано с возрождением национальных культур, языка и других духовных ценностей народов, ее населяющих, а гибель и вырождение даже самого небольшого народа – это гибель и вырождение какой-то части самой России. Сформированные на основе уникального опыта генофонд, язык и культура амурских эвенков, трагический процесс упадка которых мы сейчас наблюдаем, станут невосполнимой потерей не только для самого этноса и русской культуры, но и мировой цивилизации в целом.
Это если, Сергей Иванович, со стороны смотреть, сидя в теплом кабинете, а вот если самому пять-десять раз съездить в эту самую экспедицию, то начинаешь понимать, что она, проклятая, есть самая настоящая болезнь, тяжелая, затяжная, неизлечимая, прямо-таки заразная. Ну что хорошего, когда идешь по тайге, продираешься через завалы, бредешь по перекату, дно из-под ног уходит, а ледяная вода тебе в сапоги захлестывает и свалить норовит, а сверху тебя оводы и комары немилосердно жучат, и руки заняты. «Эх, мать твою! – думаешь, - чтоб я еще хоть раз поехала сюда, где Макар телят не пас! Да ректор меня сюда калачом больше не загонит! Нет, все, баста! Пусть другие дураки едут! А с меня хватит!». А на следующий год сердце ноет и ноги сами несут туда, где о Макаре вспоминается. Нет, братцы, экспедиция – это зараза инфекционно-хроническая, похуже клеща энцефалитного, хотя (тьфу! тьфу!) и его не приведи Бог подхватить!
Проходит время, наступает пора планировать научно-исследовательскую работу, говорю Игорю Александровичу: «Вот съезжу последний раз и все!». Игорь Александрович молча улыбается. Да он сам не лучше и прекрасно знает, что таких больных экспедициями, как я, у нас в вузе много – это все историки, особенно археологи, географы, ботаники, физкультурники… Из года в год они как приговоренные идут и едут туда, где никогда не ступит нога нормального здравомыслящего обывателя.
А еще экспедиция – это опасность, которую начинаешь понимать, когда она минует, а тебе становится по-настоящему страшно – ведь кроме Боженьки милосердного некому было помочь. Некому. Правда. Так было, года три назад, когда со сроками отъезда в Тындинский район затянули. Чтобы в Усть-Уркиму и Усть-Нюкжу попасть, надо было ждать, когда реки встанут - легче туда добраться такой группе, как наша - человек десять, так как в Тынде к нам должны были присоединиться тунгусоведы из Якутска и первомайские североведы. А все этот чертов парниковый эффект. Неделя, вторая идет, мы, что называется, на рюкзаках сидим, а по северам реки не замерзают, текут себе и в ус не дуют. По всем срокам уже ледостав должен начаться, а теплынь стоит, какой век не бывало, осень затянулась. Красотища кругом – живи и радуйся. Это для всех нормальных людей, только не для тех, что по экспедициям мотаются да приключений на одно место ищут.
Наконец, начальник экспедиции звонит: «Выезжайте!». Срываемся, едем. Мороз не по дням – по часам крепчает, прямо-таки звереет, какой тут к черту парниковый эффект! Через день-два, пока собрались все, уже под сорок жмет. Вечером включаю радио и слышу: утром в Тынде 47, а на трассе БАМа – 52 градуса ниже нуля. Не может быть! Нам же завтра в пять по этой самой трассе до самой Уркимы ехать. «Ничего, - думаю, - начальник экспедиции опытный, всю жизнь на Севере прожил, не такие морозы видел, он и за технику безопасности отвечает, примет меры». Хорошо, что полную сумку теплых вещей набрала, мало ли кому понадобятся. В экспедиции запас спину не ломит, всегда пригодится.
Утром, с крыльца видим – подруливает к гостинице старенький, видавший виды неотапливаемый «пазик», т.е. школьный автобус с детьми-эвенками, которых директор из экономии решил заодно с нами к родителям на побывку отправить. Он «принял-таки» меры – плохо закрывающиеся двери бедолаги-авто матрасами заложил, а каждому из нас шерстяные одеяла вручил, чтобы закутаться можно было. Валенки 45 размера под сиденьем на всякий пожарный случай. Закутались. Поехали. На циферблате городской башни еще издали видно – 47 градусов. Значит, дикторша вчера не шутила. Выехали на трассу. Мороз такой, что вокруг густой белый туман, тайги не видно.
«Хорошо, что мобильник с вечера зарядила. Что случится, подмогу вызовем». Начальник «успокоил»: «Какой сотовый? Вокруг на сотни верст ни души. Здесь связи нет». – «А если что с автобусом? Ну, поломка какая?». Вместо ответа – разведенные в стороны руки, что в переводе с невербального языка приблизительно означает – авось пронесет. Едем. Молчим. Дышим. Кто знает, как к Богу обращаться, молится. Я точно молилась. За всех. Навстречу попалось два-три грузовика. Тишина да белый, как молоко, туман по-над трассой. Прошел час, второй. Вдруг автобусишко резко качнуло в сторону, и он остановился как вкопанный. От мороза приводной ремень лопнул. Хорошо, что в запасе один был. Минут за сорок поменяли. А если этот не выдержит?
Едем дальше. Дышим. Молчим. Молимся. Становится не до шуток. Раздала все носки, шарфы, варежки. Сама в унтах, шалью пуховой завернулась поверх сурковой шубки, но мороз пробирает, будто на мне ничего нет. Дети совсем плохо одеты, да и якутские коллеги вырядились, как на городскую прогулку. Еще два часа прошло. Совсем заледенели. Решили в Хорогочи заехать. Он в стороне от трассы, время потеряем, но людей надо обогреть и накормить. В школе учителя кипятку подали, мы свои запасы на стол, пируем, греемся. Якутяне вытащили из рюкзаков походную одежду, утеплились. Поехали дальше.
В Уркиме собрали речевые образцы старожилов-аборигенов, отсняли видеоматериалы, концерт школьников посмотрели. Солнце так и не пробилось сквозь морозный пар, залепивший маленькое замерзающее село. С тревогой поспешили в обратный путь. Только хитроумные якутяне решили больше не рисковать. Остались с ночевой, чтобы утром добраться до ближайшей станции и уехать в Тынду поездом. Оказывается, мы спокойно могли туда и обратно ехать по железной дороге, не подвергая никого опасности. А о доставке людей от этой самой станции до Уркимы можно было договориться предварительно. Но начальник экспедиции об этом не позаботился. Вот так, на местных людей надейся, да сам не плошай.
Обратная дорога показалась еще длиннее и зловещее. Стояла глухая черная ночь. На трассе – ни одной машины, нигде ни огонька. Да, богата просторами наша Россия-матушка. Зови - не дозовешься, хоть закричись – никто не откликнется, разве что таежное эхо. «Чтоб я еще когда-нибудь поехала в эту чертову экспедицию! Да еще зимой! Унты сжую, а никуда никогда больше с места не тронусь. Господи, только помоги, сподобь нам до Тынды добраться!». Сподобил, яко милостив и человеколюбец. Въехали в город, на башне – 53 ниже нуля. Значит, на трассе было под шестьдесят. Примерно за квартал-два до гостиницы автобусишко наш зачихал, закашлял и внезапно остановился. На сей раз полетел двигатель. Пришлось выбираться из-под одеял и рысью бежать на огни нашего временного пристанища. Морозище такой, что трудно дышать, сразу заледенели руки и ноги, заиндевели волосы. Спасибо, Боженька, что не по трассе бежим. Там далеко не убежали бы.
С тех пор зареклась ездить по экспедициям зимой. То ли дело осенью – холодновато, но не морозно, да к тому же энцефалитный клещ не свирепствует, говорят, он в эту пору менее всего безопасен. А красотища вокруг такая, что дыхание перехватывает. Насмотришься, надышишься ею впрок, на целый год хватает, а потом снова тянет в дорогу – за туманом и за запахом тайги… и за приключениями на одно место.
Насчет «холодновато/морозно» тоже можно поспорить. Помните, какое лето дождливое не так давно было? Умные люди по квартирам сидят, чайком горячим балуются, а нас, безголовых, понесло в Бомнак. Говорила же, чтоб все сапоги взяли, нет, нашлись такие, что кроссовками решили обойтись. На какой-то станции сапоги пришлось докупать да еще крупно повезло – дождевиками затарились. Шикарные дождевики – черные, крепкие, с капюшоном и до пят. Я со страху два запасных прикупила. Храню теперь – жалко выбросить.
Поздно, почти ночью выгрузились в Верхнезейске. Хорошо, гостиница рядом, двери приветливо раскрыты, поселяйся, народ, промерзший и оголодавший! Вваливаемся туда, а это гостиница, да только не для нас – для локомотивных бригад. И хоть номера свободные, а поселить туда наотрез отказались. На колени пробовали встать – не помогло. Даже на диванчике в прихожей не разрешили остаться. В скверике на скамейках расположиться не дозволили. Пошли на станцию, разместились кто где смог, а мы вдвоем с начальником экспедиции отправились на другой конец поселка, где двухэтажная гостиница для работников путей сообщения пустовала. Без согласия Министра поселиться в ней даже на ночь нельзя. Перебились в холоднющем зале ожидания, где с двух сторон двери открыты и сквозняком с лавки сдувает.
Чуть забрезжил рассвет – полуодичавшей толпой вывалились на дорогу ловить машину, чтобы добраться до Зейского водохранилища и умудриться сесть на катер, который, по слухам, приходит раз в 7-10 дней и причаливает или за мостом, или около золотодобывающей артели и стоит под погрузкой часа два. А расстояние между двумя причалами, если напрямую по тайге продираться, километра три, а в обход, по дороге, все пять будет. Так что без машины на катер не погрузимся, его еще поймать надо! Не успеем – неделю будем ждать очередного катера, чтобы через Зейское море в Бомнак добраться.
Можно представить, как все завопили, когда на дороге появилась машина, как кинулись к шоферу, и ну его уговаривать, упрашивать, улещивать, чтобы он помог на катер сесть. Шофер сначала даже испугался и долго не мог понять, что от него надо, так как мы от голода, холода и бессонной вокзальной ночи слегка ошалели и не могли членораздельно изложить свою просьбу. Постепенно до него дошло, что мы его нанимаем и за ценой не постоим, чтобы помотаться с нами от артели к мосту и обратно, дабы выловить летучий катер. Он прибодрился и, как всякий русский человек, быстро сообразил свою выгоду, т.е. назначил цену за ходку в одну сторону. Кто бы торговался?
Под проливным дождем, промокшие насквозь, на катер мы погрузились-таки. И через три часа в полной темноте подъезжали к Бомнаку. На ощупь по скользким мокрым бревнам выбрались на берег, во всех домах дымились печки. Нас встретили и поселили в пустой холодной больнице. На другой день встали на постой.
Все наши экспедиции в места компактного проживания эвенков подчинены одной цели – документированию (спасению) стремительно исчезающего миноритарного маргинального языка эвенкийского этноса, более трех тысяч лет проживающего на территории нашей области. По-нашему мнению, потеря уникального национального языка негативно отразится на лексических системах не только эвенков, но и русского этноса (имеется в виду топонимическая лексика эвенкийского происхождения, вошедшая в современный русский литературный язык).
Чрезвычайную привязанность к родному языку этнопсихолингвисты объясняют тем, что у каждого народа существуют необъективированные однословно мыслительные образы (концепты) как неповторимые ассоциации мышления, которые закрепляются/проявляются в языковой системе и составляют в совокупности с ней национальную концептосферу (Бабушкин А.П., 1996). Этническое самосознание поэтому базируется, прежде всего, на родном языке, который представляет собой систему в виде заполненных лексемами и «пустых» клеток. Когнитологами доказано, что лексически не выраженные концепты (лакуны) в такой же степени участвуют в мыслительной деятельности народа, как и лексикализованные (Попова З.Д., Стернин И.А., 2002) Следовательно, их необходимо так же, как и язык, выявлять, описывать, сохранять и изучать.
Современное состояние языка, традиционной культуры и народных промыслов амурских эвенков, компактно проживающих на территории российского Дальнего Востока в трех районах Амурской области, характеризуется как глубоко кризисное. С 1994 года наметилась устойчивая тенденция к сокращению численности эвенкийского населения. Уровень владения языком в процессе повседневной коммуникации и активность использования национальной письменности катастрофически падают, резко снижается социальный статус языка не только в пределах области, но и в национальных поселках.
Уходят из жизни последние носители древнего языка, многие обряды и традиции, веками связанные с оленеводством, охотой, рыболовством, вспомогательными народными промыслами (обработка и выделка мехов, изготовление национальной одежды, обуви, обработка и художественная резьба по дереву, кости и др.) утрачиваются безвозвратно. В результате выходят из употребления и забываются целые пласты национальной лексики. Уникальный язык, до сих пор системно не описанный и не зафиксированный в словарях, теряет свое лексическое богатство и стремительно исчезает безвозвратно.
А между тем степень функционального развития каждого из малочисленных языков и его письменности зависит от численности этноса, компактности его расселения, степени диалектной раздробленности, устойчивости традиционных форм хозяйствования, степени проникновения современных форм ведения хозяйства в традиционные и масштабы сокращения последних. Институтом национальных проблем образования РФ отмечено, что уровень владения языком и активности использования письменности заметно снижаются у народов, численность которых опускается ниже двух тысяч человек. Эту опасную и трагическую грань переступили амурские эвенки.
Конференция «Лингвистика на исходе ХХ века» отметила, что языки малых народов вымирают быстрее, чем лингвисты успевают их описывать. Язык же является основным этнообразующим фактором. Лингвистическая проблема исследования национального языка, таким образом, смыкается с проблемой сохранения эвенкийского этноса, который тысячелетиями проживал среди других народов России, смог сохранить не только свой генотип, но и уникальную языковую катрину мира, отраженную в его не только вербализованной, но и неноминированной части концептосферы, выраженной совокупностью лексических лакун («пустых клеток» в системе языка).
В деле сохранения любого миноритарного маргинального языка большой интерес представляет концепция, объясняющая существование этносоциальных и биологических групп человечества механизмом передачи информации. Вся информация, циркулирующая в коллективах, представляет собой два потока: синхронная информация и диахронная информация.
Синхронная информация – это знания, которыми говорящие обмениваются друг с другом с помощью языка в любой данный момент; диахронная информация – это знания, передаваемые из поколения в поколение (обычаи, верования, предрассудки, танцы, предметы прикладного искусства и т.д.).
Степень интенсивности каждого потока информации различна и может меняться. При общинно-племенном строе диахронная информация была актуальнее, с образованием народностей и особенно наций усиливается роль синхронной информации. Для нации основная информация – синхронная, для этноса – диахронная (Арутюнов О.А., Чебоксаров Н.Н.): бесписьменный народ передавал жизненно важную информацию в неязыковых знаковых системах, например, в элементах орнамента. Для большинства современных представителей эвенкийского этноса она зашифрована и малопонятна, т.е. выражена глубокими лакунами, которые мы называем знаковыми.
Значение диахронной информации, закодированной в предметах быта или культа амурских эвенков, убедительно демонстрирует исследователь-этнограф И.А. Мазин в статье «Передача диахронной знаковой информации на примере эвенкийской коробки муручун» (Мазин 2002, 309-317). Подобные коробки служили для хранения шаманской атрибутики, святынь семьи и рода, дорогих покупных вещей и украшений. Одна из них хранится в Амурском областном краеведческом музее г. Благовещенска.
Коробка округлых очертаний, диаметр – 31 см, высота – 13 см. Каркас изготовлен из прямоугольной березовой дранки, сшит ровдужным ремешком. Низ подшит камусом со лба оленя, по окружности украшен мехом рыси. Бока и верхняя часть на вдержке изготовлены из ровдуги. Довольно сложная методика расшифровки диахронной информации основана на просчетах бокового шва на ровдуге, слева направо против часовой стрелки.
Как утверждает исследователь, в символике коробки муручун отражена, прежде всего, цикличность быта и хозяйственной деятельности эвенков, соответствующая малому солнечному саросу – 6586 суток. Судя по внесенному малому солнечному саросу, традиционный хозяйственный год велся автохтонами Приамурья по солнечному календарю. Параллельно ему просчитывался и лунный календарь (там же, 313).
Быт и традиционное хозяйствование эвенков отражены в коробке по сезонным циклам трудовой деятельности. Судя по дням солнцестояния, равноденствия и времени проведения общеродовых шаманских обрядов сэвэкан и синкелаун, летоисчисление в рассматриваемой коробке велось по григорианскому календарю, с началом нового года 1 января. Анализируя суммарные признаки кистей на коробке, этнограф, например, просчитывает кисть №2 = 104 – 14 апреля. Это выход на весенние пастбища оленей для проведения отела. Кисть № 3 = 109 – 19 апреля. Кисть № 9 = 111 – 21 апреля. Время появления первых оленят. Здесь же закодированы сроки массового отела оленей; начало общеродового весеннего шаманского обряда сэвэкан и его завершение; выход на пастбища после отела оленей в высокие поймы, богатые разнотравьем и ягелем; сроки выхода на пастбища с наледями, в высокогорье; завершение охоты на животных с рогами, содержащими пантокрин. Кисть №8 = 265 – 22 сентября – день осеннего равноденствия и начало массового гона оленей.
Эта же методика просчетов кистей и полос, изображенных на коробке, позволяет установить точные сроки выпаса оленей в высоких поймах и завершение охоты на проходного зверя, день зимнего солнцестояния – 21 декабря; выход на зимние пастбища в предгорья, начало охоты на тропящего соболя, попутный отстрел парнокопытных, переход на зимние, хорошо защищенные от ветров пастбища; день весеннего равноденствия; массовой охоты на копытного зверя по насту; начало перехода оленей на весенние пастбища и т.д.
Третий цикл хозяйственной деятельности эвенков отражен суммой признаков по кистям второго цикла с добавлением 74 черных точек на верхней части коробки, увеличенных на две красные линии, опоясывающие их. Данный блок особое внимание уделяет подготовке оленей к гону; выделен самый активный промежуток гона оленей; указаны сроки их выхода в высокие поймы и на зимние таежные пастбища в предгорья и т.д.
Подводя итог циклов хозяйственной деятельности эвенков по информации, закодированной в коробке муручун, И.А. Мазин отмечает, что зафиксированные в ней моменты быта и ведения хозяйства имеют, несомненно, оленеводческую направленность. Большое внимание аборигены уделяют подготовке оленей к гону, его проведению, уходу за животными перед отелом и его проведению. Весь хозяйственный год посвящен циклам выпаса оленей по естественным сезонным пастбищам, которые благодаря такому режиму успешно самовосстанавливались (там же, с.315).
Особое место в знаковой информации коробки уделялось планетам, сопутствующим Земле. Варьируя заложенными цифровыми блоками, этнограф без труда получает сидерические и синодические периоды Меркурия, Венеры, Марса, синодические периоды Сатурна и Юпитера, что также было важно для оленеводства. Математически точное отражение основных моментов идеологии, быта и хозяйственной деятельности амурских эвенков закодировано также в символике оленьей узды – уги из поселка Усть – Уркима и шаманской парки из поселка Бомнак Амурской области (А.И. Мазин, И.А. Мазин, 2002, 318-323). В знаковой символике узды зафиксирован как оленеводческо-охотничий тип хозяйственной деятельности, так и семантика национальной магии, направленной на благополучие и увеличение рода. Последняя выражалась в циклах беременности женщины и животных.
В шаманской парке, как доказали цитируемые авторы, отражены обширные астрономические познания эвенков. Этнографические исследования позволили выявить великолепные знания аборигенами солнечно-лунной календарной системы. Годовые циклы быта и хозяйства они вели по малым солнечным или лунным саросам. До недавнего времени практически каждый пожилой эвенк мог рассказать о временных периодах Венеры (Чалбон) и ее обитании. О других плавающих планетах – Меркурии, Сатурне, Юпитере и Марсе – знали только сильные шаманы. Кроме этого, шаманский костюм являлся своего рода сводом законов по идеологии, быту и хозяйственной деятельности, математически точно составленный при помощи символов и знаков. А шаман как личность являлся носителем и хранителем этих законов (А.И. Мазин, рукопись 2002, с.36).
Диахронная информация дублировалась и на уровне синхронной, т.е. непосредственно в лексической системе языка, интенсивное документирование которого ведется нами с 2002 года в рамках федерального и внутривузовского проектов. Когнитологами установлено, что слово является средством доступа к концептуальному знанию, т.е. языковой знак – это своего рода «включатель» – он включает концепт в нашем сознании, активизируя в целом и «запуская» его в процесс мышления. Возникает вопрос – если исчезнет язык, системно до сих пор не описанный и не зафиксированный в словарях, а новые его поколения будут общаться на языке другой нации, (русской, например), останется ли у них доступ к системе национальных концептов?
За последние десятилетия значительно пострадала национальная система концептов (концептосфера) эвенков, как объективированная в самобытном языке, так и необъективированная, но существующая на уровне универсального предметного кода в сознании носителей языка и выраженная лакунами (от лат. lakuna – пустота, брешь, провал). В любой языковой системе не вербализованные однословно концепты проявляются как «пустые клетки» - семемы без лексем, как «значимые нули», а само явление лакунарности - как категория лексической системологии.
Выявлением и описанием лакун, т.е. фиксированием неноминированной части языковой картины мира какого-либо народа и в частности эвенкийского, в отечественной лингвистике до сих пор не занимались. Комплексная методика обнаружения лакун была разработана в 1999 на кафедре русского языка БГПУ и защищена в виде докторской диссертации в Воронежском государственном университете. На ее основе научно-методический Центр лингвистики и коммуникации издал в 2009 году не имеющий аналогов в отечественном языкознании «Словарь лакун русского языка» (на материале индоевропейских языков – английского, немецкого, французского, испанского, итальянского).
Проводимые нами исследования на материале эвенкийского языка показывают, например, что многие участки лексико-семантического поля «Природа» эвенкийского языка более тщательно разработаны в словарном отношении, чем в русском. Например, лексема место в эвенкийском языке представлена гиперонимической лакуной, зато существует большое количество видовых наименований данного универба, обнаруживающее гипонимические лакуны в русском языке: тугэден – место зимнего выпаса скота, ланг - место в лесу, заставленное ловушками, янгура – ровное место на горном хребте, дэвсен – широкое ровное место в тайге, некэчи – место, где в изобилии водится соболь, чапаксан – место, где гнездятся белки, иннгэвун – место, где развьючивают оленей, хэрэлгэн – место, покрытое низким кустарником, уругли – место, где группами растет кустарник, нэлкикит – место весеннего пастбища и др.
При отсутствии родового наименования периода эвенки создали поразительное многообразие видовых лексем: ириткэн – период поспевания чего-либо, ирин – период созревания ягод, отыл – период сенокоса, иркин – период обдирания кожицы с рогов оленей, корбэлэхэр – период спаривания оленей, дукун - голодный период в году, канякит – период кузнечиков, нганмаласани – период комаров, иргаласани – период оводов, хунмилэсэни – период мошки, овиласани – период последнего наста, халгалашани – период первого осеннего наста, умузан – период сбора на весенний праздник и др.
В русском языке указанные концепты выражены описательными оборотами (лакунами). Подобная словарная разработанность характерна для многих тематических групп лексики эвенкийского языка. Следовательно, созданные коренным народом лексические богатства представляют непреходящую ценность не только для отечественной, но и мировой цивилизации и культуры.
В распоряжении коренного народа в настоящее время нет словарей джелтулакского, селемджинского и зейского говоров. Неноминированная часть концептосферы эвенков (лакуны) никогда не исследовалась и не описывалась. Следовательно, часть языка, существующая на уровне универсального предметного кода эвенков и выражаемая в коммуникации на уровне синтаксической объективации (описательно), будучи неописанной и незафиксированной, исчезает навсегда.
На сохранившемся языковом материале необходимы глубокие сопоставительные исследования эвенкийского и русского языков, которые и ведутся в Центре лингвистики в процессе системного документирования языка амурских эвенков (успешно защищены диссертации «Лакунарность лексико-семантического поля «Природа» в русском и эвенкийском языках», «Особенности адаптации субстратных топонимов в концептосфере языка-приемника (на материале ойконимии Амурской области)», «Культурные концепты как ядерная часть языкового сознания малочисленного народа (на материале языка эвенков) и др.).
Системное описание исчезающей лексики трех говоров амурских эвенков, которое возглавляет наш вуз с 2002 года, близится к завершению. Собранные нами в семи экспедициях словарные материалы двух говоров – джелтулакского и зейского – прошли камеральную обработку в секторе тунгусо-маньчжурских языков Института филологии СО РАН (г. Новосибирск) и редактирование в секторе эвенкийской филологии Института гуманитарных исследований и проблем малочисленных народов Севера СО РАН (г. Якутск). Оба задокументированных говора воплощены в двух объемных словарях-энциклопедиях, один из которых находится в печати, а другой проходит редакторскую правку. В ближайшее время они обязательно должны войти в научный оборот политэтнической России.
Амурские эвенки в сравнении с эвенками Красноярского края или Республики Саха (Якутия) являются самыми бесправными в культурно-языковом аспекте. Этнос и его язык погибают. Однако будущее у этноса есть: 40 % эвенкийского населения Амурской области – дети до 15 лет. Коэффициент рождаемости эвенков – 12% при среднеобластном 10. Лишенные системных словарей по родному языку, дети не будут знать родного языка, не смогут адаптироваться в современных условиях и вынуждены будут вести жалкое существование на грани суицида и депрессии, как старшее поколение эвенков. Необходимы срочные меры по предотвращению гибели уникального этноса.
Распространение средств массовой информации только на русском языке, многолетняя тактика максимального обучения в школе на русском языке и минимального на родном эвенкийском, отсутствие в средних специальных и высших учебных заведениях области подготовки специалистов для нужд коренного народа привели к деградации языка и культуры уникального этноса. Дети и молодежь не знают языка, этногенеза, традиций и истории своего народа. В школах компактного проживания аборигенов не хватает учебной и методической литературы на родных говорах, почти отсутствуют художественные национальные тексты и их лингвистический анализ. Учебники, написанные на полигусовском говоре эвенков Подкаменной Тунгуски, малопонятны амурским детям-эвенкам и требуют серьезной методической адаптации.
Потеря эвенкийского языка чревата катастрофой не только для малочисленного аборигенного народа нашей области. Представители древнего этноса создали уникальную языковую картину мира, ядром которой стали сотни топонимов эвенкийского происхождения, вошедшие в словарный фонд носителей русского языка. Многочисленные географические названия, активно используемые современными амурчанами, представляют собой часть национальной системы концептов амурских аборигенов. Зашифрованная в ней предыдущими поколениями информация практически недоступна носителям русского языка. И потому слова Селемджа, Олекма, Онони, Бомнак, Хорогочи, Гилюй, Усть-Нюкжа и сотни, тысячи других, как показали проведенные нами психолингвистические эксперименты, воспринимаются их массовым русскоязычным пользователем примерно как синтетические, выдуманные, ничего не значащие слова типа куздра, агабак, яждец, чалпиш, кулдом, жертус, тьюзгру, чунбих, жунцаф и др. Это аномальное явление для языка россиян можно устранить, если успеть системно описать язык амурских аборигенов, сохранив его и для будущих поколений этноса.
В условиях межкультурной коммуникации в этнокультурной среде Приамурья в сознании русских коммуникантов многочисленные слова эвенкийского происхождения, «облегченные» концептуальными и семантическими лакунами (пустотами), обедняют мышление массового пользователя, создавая коммуникативный дискомфорт. Языковая картина мира русскоязычного населения Амурской области в виде ее ядра – многочисленных топонимов эвенкийского происхождения – останется ущербной, семантически немотивированной, если срочно не провести лингвистические исследования этого общеупотребительного пласта лексики русского языка с целью восстановления первичного значения всех региональных топонимов с опорой на эвенкийских информантов. Регламентирующие справочники по топонимике Амурской области отсутствуют даже в пробном сокращенном виде, что выражается в коммуникативном дискомфорте этнокультурной среды региона.
В условиях длительного сосуществования двух локальных культур – русской и эвенкийской – шло взаимное влияние на оба языка: ассимиляция и подавление аборигенного и обогащение элитного русского. При этом носителями последнего не предпринимались попытки теоретически осмыслить и зафиксировать этимологическое значение сотен эвенкийских слов (топонимов, например), вошедших в словарный фонд русского языка. Мыслительный образ (концепт), вызываемый любым эвенкийским географическим названием, воспринимается только как термин и является как бы зашифрованным для подавляющего числа русскоязычных носителей. Например, название реки Селемджа в переводе с эвенкийского означает железная река. В бассейне именно этой реки обнаружены железорудные месторождения. Название реки Гагамикан произошло от «гага» и суффикса -кан, что в переводе с эвенкийского означает «лебедушка», Хорогочи (река и станция) – «глухариный ток», Гуран (село) – «дикий козел».
Таким образом, знание первообразных значений топонимов эвенкийского происхождения давали бы их современным русскоязычным пользователям важную информацию о бывших и настоящих природных богатствах края, истории, культуре, занятиях тех, кто сформировал и во многом определил языковую картину мира современных жителей Приамурья, в семантическом пространстве которой наблюдаются сегодня «белые пятна» – концептуальные, этнокультурологические, конфронтативные и другие типы лакун. К сожалению, многолетнее пренебрежительное отношение к самобытному языку соседствующего этноса привело к потере информативности топонимов эвенкийского происхождения.
Это еще более усугубляет положение амурского этноса: концепты как единицы универсального предметного кода с гибелью представителей малочисленного народа сокращаются, утрачиваются навсегда. Вот почему так актуально на сегодняшний день выявление и описание лакун в миноритарном языке, ибо это позволит сделать явными для современных коммуникантов (независимо от их национальной принадлежности) и сохранить для последующих поколений многообразные мыслительные образы (концепты), существующие только в сознании амурских эвенков и нигде не зафиксированные сегодня, т.е. принадлежащие сфере латентного в языке, стоящем на грани исчезновения, что еще раз убеждает – язык является продуктом творчества многих поколений, общим средством коммуникации на протяжении тысячелетий, общим духовным достоянием. В процессе документирования уникального языка продолжается работа над созданием картотеки комплексного словаря топонимов, патронимов и оттопонимических прилагательных Амурской области, более чем наполовину представленный автохтонной топонимической лексикой. Нормативный лингвистический словарь региональных топонимов крайне необходим жителям области.
Сейчас Центр лингвистики приступил к документированию третьего исчезающего говора амурских эвенков – селемджинского. В период экспедиции 2009 г. в с. Ивановское Селемджинского района нашей области были выявлены носители языка, способные участвовать в документировании говора. С ними проведена установочная работа по использованию методик записей словарного материала. Установлено, что возраст селемджинских эвенков, хорошо знающих язык – более 70 лет. Необходимо срочно отобрать разнообразные образцы речи престарелых носителей говора для будущей фонохрестоматии, на них можно будет опираться при создании словаря с целью сохранения фонетических и словообразовательных особенностей говора. Необходима аудио- и видеофиксация последних носителей говора. С этой целью в августе 2010 г. готовится новая экспедиция в место их компактного проживания. Полным ходом идут полевые исследования селемджинского говора с параллельной камеральной обработкой зафиксированных словарных материалов в Институте филологии. Там же осуществляется подготовка словарных статей будущего словаря, идет набор двуязычного эвенкийско-русского варианта словаря. Необходимо создание фонохрестоматии документируемого говора.
Есть задумка подготовить и провести экспедицию в места компактного проживания эвенков на территории КНР, которые после революции перешли на другую сторону Амура и проживают там поныне. Дело в том, что у российских эвенков исчезли из употребления и забыты целые пласты лексики, связанные с традиционной национальной деятельностью. Потерянные слои лексики, возможно, сохранились у китайских эвенков. Поездка в большую эвенкийскую деревню на китайском берегу Амура представляет научную историческую, этнографическую и лингвистическую ценность.
Россия испокон веков складывалась как полиэтническая страна. Ее возрождение тесно связано с возрождением национальных культур, языка и других духовных ценностей народов, ее населяющих, а гибель и вырождение даже самого небольшого народа – это гибель и вырождение какой-то части самой России. Сформированные на основе уникального опыта генофонд, язык и культура амурских эвенков, трагический процесс упадка которых мы сейчас наблюдаем, станут невосполнимой потерей не только для самого этноса и русской культуры, но и мировой цивилизации в целом.
Использованная литература
Мазин А.И., Мазин И.А. Семантика шаманской парки из поселка Бомнак Амурской области //Рукопись Областного краеведческого музея, 2002г.
Мазин А.И., Мазин И.А. Символика на оленьей узде - уги из пос. Усть-Уркима Амурской области и ее значение //Традиционная культура Востока Азии. Выпуск четвертый. Благовещенск: Изд-во АмГУ, 2002. – С. 318-324.
Мазин А.И. Передача диахронной знаковой информации на примере эвенкийской коробки муручун //Традиционная культура Востока Азии. Выпуск четвертый. Благовещенск: Изд-во АмГУ, 2002. – С.309-317.
Попова З.Д., Стернин И.А. Язык и сознание: теоретические разграничения и понятийный аппарат //Язык и национальное сознание. Вопросы теории и методологии. – Воронеж, 2002, – С.8 – 50.
Попова З.Д., Стернин И.А. Очерки по когнитивной лингвистике. – Воронеж, 2002-а, –191 с.
